Genichesk.Info

Читать с первой главы

Дождевые потоки, черные по обочинам, мутно-рыжие под уличными фонарями, резво обгоняли Максима Гордиенко на асфальтированной дороге, пенясь, бульбясь и сплетаясь друг с другом. Холодный ветер резко и бесцеремонно подталкивал Максима в спину, выдувал из-под дождевика остатки домашнего тепла, срывал и куда-то нес листья с деревьев. Только мысли не мог развеять…

Для того чтобы Максим быстрее добрался в лагерь юных моряков, дежурный горотдела выделил машину. И сейчас, идя ей навстречу, Максим будто допрашивал сам себя, сам оправдывался:

«Четверых унесло в море. Это по твоему приказу, Максим Максимыч, ребята несли на катере круглосуточную вахту в любую погоду. Зачем?»

«А зачем тогда вся эта затея с морским лагерем, если лишать ребят возможности испытать себя?»

«Да, но можно было не лишать их этого и не подвергать опасности?»

«Чепуха. Подростковая пора — это пора самовоспитания и самоутверждения. Ребята жаждут встречи с опасностями настоящими, а не поддельными. Я много раз видел, как радуются ребята победе над страхом и пусть маленькой, но настоящей победе над стихией. А победа над самим собой, как известно,  рождает  уверенность  и  гордость на всю жизнь».

«Пусть так. Но уверен ли ты, что сегодня выдержат эти четверо?..»

Такой уверенности, увы, не было. С неделю назад в детской комнате милиции Максим писал заявление, чтобы Николая Черномора и Сашу Симонова сняли с учета. Перечитывал свои и чужие записи в их личных делах и сейчас мысленно перелистал их снова…

Отец Черномора разбился на мотоцикле, мать вышла замуж и куда-то уехала, оставив Николая своим родителям. Черномор подружился с каким-то Артемом и уже в четвертом классе носился с самопалом, пока случайно в классе не выстрелил. Хорошо еще, что шарик в потолок срикошетил. Простили. На каникулах заставили носить цементный раствор на школьный чердак. Подкараулил, когда рабочие зазевались, дымоходы зацементировал. Хотели из школы за это исключить — ребята из класса горой за него. Директор школы рассказывал Максиму, что на том собрании Черномор стоял бледный, сверкал черными цыганскими глазами, но не оправдывался и прощения не просил.

К нему, гордому и резкому, ребята потянулись и в лагере. Заметив это, Максим назначил его командиром отряда, и не ошибся. Конечно, не в благодарность за это назначение, но Николай как-то сразу переменился: почувствовал, что на него надеются, от него и его подчиненных ждут хорошего.

Вместе с Черномором привезли тогда Симонова, а через день — Германа Коровина. То был год, когда Максим Не переставал удивляться многообразию обстоятельств, приведших ребят в лагерь трудновоспитуемых.

Сказать, что Саша Симонов просто мечтатель, значит, не сказать о нем ничего, вернее, сказать совсем немного. В любое время и в любой обстановке Саша мог уйти в себя, уйти в какой-то свой выдуманный мир и подолгу жить в нем. Иногда, забывшись, смеялся или плакал, а если его грубо обрывали, он вздрагивал, втягивал голову в плечи, будто ждал удара, шарахался от всех. Днями он мог ни с кем не разговаривать и считал это вполне нормальным. Только один раз на кубанском берегу возле костра, когда все ребята, утомленные многочасовой греблей, уснули, Саша Симонов не раскрылся, нет, а словно пригласил Максима поприсутствовать в своих раздумьях.

Сумерки стояли теплые, тихие, искры от костра летели к небу, замирали на месте, и порой не понять было — искры то или звезды. Дробилась вода у берега, мягко шлепала по отшлифованным камням, в траве за бугорком время от времени слышалось какое-то глухое старческое покряхтывание — то море и берег плели свой нехитрый и вечный разговор.

Максим дописывал дневник, все ближе придвигаясь к потухающему костру. Саша сидел рядом, по обыкновению уткнувшись подбородком в колени.

-  Максимыч,- вдруг сказал он, не  поворачивая   головы,- с парашютом вы когда-нибудь прыгали?

-  Нет,- откликнулся Гордиенко.- А чего ты об этом спросил?

-  Так,- Саша задумчиво смотрел в костер.- Я когда книжку читаю, я проглатываю ее всю, а потом только переживаю. И получается так, будто это я там, в книжке — то я в Москве, то я в пустыне. А вот в одной книжке меня поймали гестаповцы, а Оленька Ерохина летела ко мне на связь и прыгнула с парашютом. Она из нашего класса…— Саша вдруг запнулся, как-то странно посмотрел на Максима, медленно поднялся и пошел вдоль берега.

Гораздо позже Максим узнал, что Симонов действительно «проглатывает» книги, не запоминая ни их названий, ни авторов. А после, как он сам сказал, «переживает» чужое время и чужие судьбы. И цепко, до исступления держится за них.

Но когда он сам возвращается из мечтаний, поражает всех своим неожиданно простодушным и одновременно таким скептическим практицизмом.

«Я старший сын в семье матери-одиночки,— как-то сказал он Максиму.- Порядочных пап у нас никогда не было, а нас семеро всего. Научился я вязать морской узел-удавку. Показал матери. Восьмой, говорю, родится — удавлю. Самим жрать нечего. Вот она в милицию меня и привела»

Герман Коровин был в лагере единственным приятным исключением — милиция никогда   к   нему   претензий   не имела. Коровина привез отец, предварительно согласовав с дирекцией Дома пионеров. Был Гера слишком медлительным, слишком засахаренным, что ли. Но и он сейчас далеко не тот, что был три года назад. Раскочегарило его море…

Да, если бы только эти трое были на катере, Максим с определенной уверенностью сказал бы:

-  Справятся ребята и с этим штормом.

На «Малыше» сейчас еще и Валерка из детской киностудии, и Володя Диченко. Первого Максим почти не знал, да особо и не присматривался к нему, а Володя Диченко — приемный сын Зосима. Как поведет в шторм себя потомок поредевшего ныне рода браконьеров?

Максим приостановился: «Не слишком ли опрометчиво поступил я, приютив в лагере Диченко, не имея на то разрешения родителей?   Не  слишком  ли?..
Эх,- отмахнулся Максим от этой вдруг возникшей мысли.— Бог не выдаст, свинья не съест. Еще не обо мне речь. Об их жизнях…»

И не так, кажется, давно был тот изнуряюще жаркий день, когда с ними с первыми решили пройти на шлюпках донским рыбным заповедником.

-  Там же сазаны, как поросята! — сразу   засуетился Симонов, перетаскивая удочки с катера в шлюпку.- Честное слово, вот такие рыбищи!

Все знали, что сазана Симонов еще в глаза не видел, но на этот раз не обрывали его: загорелись тем же. Черномор отрядил Геру Коровина накопать червей. Максим заметил, остановил:

-  Со снастями через заповедник  не  пойду.- Обычно он не слишком сдерживал ребят, если им чего-то здорово хотелось, стараясь лишь, чтоб все было в разумных пределах, но сейчас стал на своем:

- Запрет — для всех запрет.

Черномор, ни на кого не глядя, хрипловато распорядился:

-  Ладно, парни. На весла.

Симонов набычился, косясь на Максимыча, но удочки все же перебросил на катер. По правому берегу в устье Дона от высоких раскошных верб плотная тень достигала середины судоходного канала, и там по желтоватой воде, казалось, медленно плыл отраженный берег. В пахучей прохладе под густыми осокорями вытехкивали казацкие соловьи, и таким покоем, такой волюшкой веяло от берегов, что гребцы замолкали с открытыми ртами то вдруг взрывались восторженными воплями:

-  Ах ты.-ы…

-  Хоп, зеленая черепаха нырнула!

-  Черепах зеленых не бывает! — Ну да-а?

-  Вон, вон, гля, коряга, как тигра полосатая! Коровин   молча   сидел   на   корме,   был   занят   чем-то своим, но, когда ребята откричались, словно спросонок, сказал:

-  Сороки тут водятся. Очень любопытные и понятливые.

-  И не съедобные,— добавил  Симонов.- Я пробовал. Сразу же за излучиной реки ошвартовались к мостику возле сторожевого поста. По местным правилам надо было испросить разрешение на проход заповедником.

На узком мостике из трех кривых позеленевших досок стоял высокий и худой, до черноты загоревший мужчина в вылинявшей капитанской фуражке. Слева   от   него — краснокожий от недавнего солнечного ожога округлый коротыш  в  пижамных штанах.  Не успел Максим толком отрекомендоваться,   человек в фуражке  нетерпеливо махнул рукой: проходите.

-  А как вы думаете, кто это при пижаме? — тихо поинтересовался Черномор.

Начальство, видать,- так же тихо ответил Максим, глядя вниз. На длинном кукане под мостиком, живой еще, гулял метровый пупырчатый осетр. Над ним слабо шевелил плавниками огромный сазан, отливая червленым серебром, выше — щука килограмма на четыре с тарельчатыми жабрами, и совсем сверху — закачанная рыбья мелочь.

Человек «при пижаме», как его назвал Черномор, брезгливо оттопырив розовые губы, наборной тростью лениво шевелил рыбу:

-  Эта хороша будет, эта, пожалуй, подойдет, эта тоже, — эту,— он небрежно сунул трость в гущу мелочи,— эту и предлагать совестно.

-  А запрет — просто треп?

Это Симонов.

-  Тогда и я плевать хотел на такой запрет!

Это уже Черномор. Максим обернулся, тихо и властно скомандовал:

-  Весла-а на воду!

Очень медленно отходили тогда от мостика. Черномор нарочито скользнул веслом, и брызгами обдало краснокожего. Максим промолчал. Он впервые не мог прямо смотать ребятам в глаза и ждал вопросов. Но их не было.

Ночевали в устье Дона на катере, сопровождающем шлюпки и обеспечивающем безопасность похода.

Рассветную  вахту  несли Черномор с Симоновым и с явной неохотой разбудили Максима:

-  Моторка под бортом.

Тот самый смотритель заповедника в капитанской фуражке, не глядя вверх, выбрасывал из шлюпки на палубу сизоватых чебаков  и  небольших  лупоглазых  сазанчиков.

-  Уху сварите.

Симонов отгребал их от борта и громко пересчитывал. Черномор положил ему руку на плечо:

-  Пусть забирает назад. Сейчас запрет.

Симоное крякнул, ошарашенно глянул на Черномора, на Максимыча. Потом снова пододвинул рыбу к борту.

- Правильно. Пусть забирает. У нас и своих продуктов навалом.

Смотритель так и не глянул вверх:

-  Это из браконьерских сеток. Все равно пропадет.- Моторка поспешно развернулась и нырнула в прибрежные камыши.

На четвертый день похода вдоль кубанского берега задул сильный противный ветер. Ребята на веслах выдохлись, перешли на «тягло». В шлюпках остались только рулевые, остальные пошли берегом «бурлачить». На мачте катера, дрейфовавшего в тот момент далеко в море, вдруг появился странный сигнал. Кто-то расшифровал его так: получил пробоину, нуждаюсь в помощи.

Как гребли ребята! Больше часа — и ни мгновения передышки. А Максим, завидя с катера необычные гонки, решил, что на шлюпках кто-то серьезно заболел или получил травму, и начал готовить медикаменты.

А на мачте был не сигнал. То Максим вывесил для проветривания три связки копченой колбасы.

Долго смеялись эти «трудные» мальчишки над своей ошибкой, с гордым интересом рассматривая на ладонях кровавые волдыри. Об этом случае кто-то рассказал московскому журналисту, и, когда жухлые листья вмерзли в лужицы, в «Пионерской правде» появился рассказ.

Ребята на теоретических занятиях хитровато поглядывали на Максима, а потом не выдержали:

-  Читали, за нас «Пионерка» пропечатала? На весь Союз!

-  Не читал,- признался Максим. — Сын у меня еще в возрасте «Мурзилки», а газетный киоск от меня за два квартала, да еще и не по пути.

То, что было напечатано в газете,. Максиму пересказали наизусть, а той же ночью его разбудил звонок начальника районной милиции:

- Ты в окно смотрел?

- Вы имеете в виду снег?

- Ты хорошенько смотри!

- Ну… сильный…

- Глянь, что твои юнморовцы внизу сотворили!

Максим оставил трубку, вышел на кухню — смотреть оттуда  не  мешал  балкон,- глянул  вниз.  Там  вплотную к заборчику    палисадника, загораживая    проход,    стоял красный   газетный киоск,   слегка   припорошенный  свежим снегом…

A еще в тот памятный первый поход Коровин у какого-то   мужика   четырех   щенков   забрал. Тот их топить принес.

Сколько было радости! Трое потом, правда, без материнского молока погибли, а одного Коровин выходил. Назвал Матросом, а выросла Матросиха с овчарку ростом. Теперь слепые щенки по лагерю тычутся… Тычутся, а четверо ребят где-то в море…

Максим резко остановился, поднял голову. Прислушался к ветру, пытаясь представить, что сейчас творится на море.

- Да выдержат! — сказал он вслух и шагнул навстречу засветившимся в конце улицы автомобильным фарам, стараясь не ступать в ручьи, хотя в туфлях уже чавкала вода.

Подумалось еще:  «Отчего это вдруг Басалай звонил сразу в милицию, а не мне, как договорились? Неужели обставляет себя вешками — я тут ни при чем, обходите меня стороной? Ладно. Разберусь».

Запись опубликована в рубрике Н.Жихарев "Низовой ветер" с метками , , ,
Фотографии
Геническ. День города 2017
Геническ. День города 2017
Львов. Дворец Потоцких
Львов. Дворец Потоцких

 

 

 

 

 

 

 

Genichesk info