Genichesk.Info

А в Районном доме культуры продолжаются постановки режиссёра Владимира Чумакова. (Время от времени, из-за срывов его, о чём я уже говорил, возникает „контра» с Людмилой Викторовной Фроловой.) Блестяще ведёт и творческие вечера, и „обязательные мероприятия» Оля Мелимука (кто-то в коллективе, как это случается, видит и в ней, и в нём конкурентов). Людмила Викторовна умиротворяет обиженных; изыскивает средства, чтоб помочь напечатать первые тоненькие книжки поэтам; мечтает превратить малоиспользуемое, просторное фойе в салон, где могли бы выставляться и продавать свои картины художники, и частично разгрузить музей таким образом.

Проблемы, проблемы, проблемы везде — так было всегда, и так будет, но всё усугубляется непростым ещё временем, в котором живём.Тем, кто не выдерживает, сдаётся то ли на милость времени, то ли по слабодушию своему — наркотики, пьянство, — пытается помочь доктор Семёнов. Если Виталий Пихуля — психотерапевт, то он и психотерапевт, и нарколог. Скольких он вытащил, Валерий Михайлович!.. Но случается, и „благодарят» — на лице его (дымчатые очки частично скрывают) следы такой благодарности: серной кислотою когда-то…

Умнейший, эрудированный, всесторонне развитый человек — книголюб и спортсмен. А вот угораздило же его — баллотировался в Городской совет, и прошёл!
Пытался командовать, из лучших побуждений, конечно, этим тонущим кораблём. Но, похоже на то, очутился не в своей, как говорится, тарелке или, что гораздо вернее, в чужой стае, где надо было уметь выть и по-волчьи, а он, увы, не обучен…

Я тут, может быть, смещаю несколько акценты и время даже (что-то могло происходить и позднее 2001 года), но, в принципе, не грешу против истины.
Вернулся Валерий Михайлович к своей оставленной было, не совсем, правда, практике. Кроме того (там, где днём он принимает больных, есть зал небольшой, свободный по вечерам), возобновились встречи клуба по интересам, который возник уж давно, с подачи его и Струмпэ. Или, может быть, только Струмпэ даже, не знаю.

Я, как только переехал в Геническ, бывал там несколько раз. Виталий Пихуля привёл меня туда, я говорил, где и познакомился с Натальей Кузьменко и Викторией Сухоруковой тоже. Бывали там и Семилетов, и Оля Баева, и Жук. Валерий Попов, когда наезжал из Киева проведать сестру и маму — завезти уголь, нарубить дров на всю зиму, — тоже заглядывал. Будзинский Вячеслав Вячеславович — никогда. В чём-то они не сходились со Струмпэ, по-моему.

На заседания клуба приглашались, как правило, интересные, чаще приезжие, люди — журналисты, поэты, путешественники, художники. Грех бросить камень, бывало почти всегда интересно, но со временем, особенно когда слово брал Геннадий Антонович Струмпэ, всё превращалось в театр одного актёра; и я, хотя было жаль, перестал туда приходить. И не только, мне кажется, я.

Перестал там бывать и Толя Никишичев. Ну, какой же Толя — он старше меня! Но, видимо, скажем так, дела поэтические нас, собратьев всех, как-то уравнивают — и тут не до отчеств. Да, во время войны, когда здесь были немцы, был он подростком. Многое из того времени помнит. И тогда уже, как говорит он, чудили — пытались с пацанами немцам вредить. А чаще, куда было деться, вредили тем, тоже риск, что воровали продукты — где что у них плохо лежало. Есть-то надо, а где его взять!

Работал на шахте в Донбассе после войны, потом — служба на флоте. Геничан чаще всего и брали на флот: в море как дома — не надо учить-переучивать. Однако, после флота уже, угодил за хулиганство в места не столь отдалённые. Отбыл. Вернулся домой. Работал литейщиком на Арматурном заводе. И в тот год, что и я, когда пытался здесь зацепиться; но я его по тому времени едва лишь помнил в лицо. И тридцать лет миновало, и потому ещё, может быть, что литейка была допотопная, кучи земли формовочной, стержни, опоки, всё в гари-копоти, и все, перемазанные, казались похожими один на другого.

Потом Анатолий на стройках работал, потом асфальт укладывал… До пенсии пахал и пахал. А стихами, как уж там ни было, ещё с флота грешил.
Стихи его были длинные-длинные (я приверженец иного — коротких), можно сказать, одна бесконечная песня о жизни. Рифмованная проза — сказал бы Слава Будзинский, или Оля Шинкаренко вослед ему тоже ? Но Толя стихов своих на люди не выносил, пишу, говорил, для себя, душа просит — пишу. Делился стихами своими с немногими. Вот, спасибо ему, и со мной. С Семилетовым — тоже: тот не писал, но слушать умел.

Но если и была это проза рифмованная, то рифмы как раз ему было не занимать! Тут чутьём обладал он отменным. Однако, когда насчёт длиннот я пытался ему говорить — подсократить бы, концовку выписать, что ли, почётче, — он слушал, кивал, соглашался как будто бы, но, увы, ничего больше со стихами своими не делал. Переписывал разве что начисто, чётким, красивым своим почерком — по всему, с удовольствием! — в толстые, они у него копились, тетради.

Попадались у него и стихи покороче — в них он чаще разносил в пух и прах (однако нецензурщины избегал) бездарность правителей нынешних, олигархов, ворья, как говорил он, в законе. Стихи ли это были ? Наверное — если чуть посидеть бы над ними да доработать; а так, конечно, выплеск энергии — когда человек не может терпеть и видеть эту ползущую, жизнь калечащую, мерзопакость вокруг, да с телеэкранов особенно.

Толя бывал у меня. Ничего не пил, кроме кофе или чая предложенных (хотя было время — особенно после смерти жены, — не скрывал, делами питейными увлекался по-чёрному), да и дома у него, когда я к нему приходил, а бывало, и с Семилетовым, тоже ничего такого не было на столе. Разве что Семилетов мог принести с собой бутылку вина. Но он и здесь, выставив рюмки, сам никогда не пригубил — завязал когда-то раз навсегда. И не понадобилась ему никакая врачебная помощь Семёнова.

В доме у него был порядок морской! Жил один, бобылём. Дочка — в России, где-то в Сибири, но не приезжала давно и не писала отцу. Это, мне кажется, его угнетало, хотя на его морщинистом, до черноты загорелом лице — как у рыбаков во времена парусов, — ничего подобного как будто не отражалось.

Угощал он нас чаще борщом, настоящим, украинским (эмалированная большая кастрюля летом стояла всегда в холодильнике, зимой — на веранде), а к чаю мы что-нибудь с собой приносили. Потом, в самой маленькой комнатке, давно — со смертью любимой жены — опустевшего дома, где, был лишь стол да стул под окном, и койка ещё, по-матросски аккуратно заправленная простым одеялом, он сам усаживался на стул, предоставляя нам с Семилетовым койку, и, не надевая очков, читал стихи (листал одну из тетрадей), глуховатым своим, неторопливым, прокуренным голосом.

Вот, насчёт курения, да, тут он себе не отказывал, дымил, как какой-нибудь броненосец старого русского флота.

Таким вот, с сигаретой в руке, в неизменной своей белой „капитанской» фуражке, чаще всего и можно было видеть его на базаре, у входа. Стоял, сутулясь, под глухой стенкой ларька какого-нибудь, курил, разговаривал, отводил с кем-то душу в бегстве от одиночества. И кто, не зная его, мог сказать бы, что это поэт!

А.Прихненко. Геничане

Запись опубликована в рубрике Геничане - взгляд Прихненко с метками
Фотографии


 Внезапное нападение подростков с ножами на полицейских закончилось расстрелом нападавших. События, предположительно, происходят в Израиле. 

Genichesk info
Отдых в Украине: https://vidpochivai.com.ua/